Женщина, квартира, роман

В «Зеленом дереве» людей было битком. Я протиснулся сквозь спертый воздух и принялся искать Линду. Я кивнул Кальтенмайеру и Шубе, а когда протолкался к Киндсфогелю, он сказал мне шепотом: «Линды здесь нет! Опять она у своего моряка!» Киндсфогель смотрел мне в глаза сверлящим взглядом. Вероятно, он хотел увидеть в них следы ревности. «А когда она вернется?» – спросил я. «Будет здесь в понедельник», – ответил Киндсфогель. Мне хотелось спросить, известно ли Киндсфогелю чуть больше про Линду, но я сдержался. Подходить к Шубе и Кальтенмайеру мне не хотелось. Впервые я испытал неприязнь к людям, которые говорили про свои ненаписанные стихи и романы. Хотя, конечно, может, это было и не так важно, появятся ли когда эти заявленные романы и сборники стихов. Хуже было, когда вообще нечего было заявить. Мне недоставало Линды. Без нее в этом заведении мне нечего было делать. Открылась дверь, вошел совсем чужой здесь человек. Он был маленького роста, полноватый, держал под мышкой какой-то большой длинный сверток. Сверток оказался ковром, этот человек хотел его здесь продать. Он ходил от стола к столу и показывал ковер, раскатав сверток с краю. Ковер был тяжелый, неясного происхождения и неопределенного качества. Кое-кто из гостей щупал его и делал знак, означавший: иди дальше. С каждым, кто щупал ковер, мужчина хотел вступить в разговор. Я стал обдумывать, а не купить ли мне этот ковер. Если я в ближайшем будущем сниму квартиру, так у меня уже будет ковер. Но я не имел ни малейшего представления, как будет обставлена и вообще как будет выглядеть та квартира, что предназначена для меня. Я совсем забыл в этот момент, что у нас с Гудрун общая сберегательная книжка и что мы оба уже несколько раз говорили о том, как будет выглядеть наша квартира. Поэт Шубе сразу отправил продавца вместе с ковром куда подальше. Полусгорбленный, полузамученный на вид мужчина вызывал у меня боль. Шубе громко ораторствовал о необходимости появления новой «аристократии духа».[9] Две женщины помоложе слушали его и согласно кивали. На клочке бумаги я записал: «аристократия духа»; завтра утром посмотрю в редакции в энциклопедическом словаре, есть ли такое. Я все еще поглядывал на дверь, когда ее открывали, Линды не было. С внутренним беспокойством прислушивался я к обоим мужчинам, сошедшимся на том, что немецкой послевоенной литературе необходимо избавиться от американского влияния.

Битый час я простоял у стойки и пил. Потом почувствовал, как дерет в горле. Я вышел в туалет посмотреть на себя в зеркале. Мне хотелось понять, видно ли по моему лицу, что я тоскую и ревную. Боль перебралась повыше и поближе к выходу – она прилипла к нёбу. Мое лицо не выдавало меня, но то, что у меня сильно свело скулы, свидетельствовало о том, что я ревную. Когда я возвратился в зал, то почувствовал, что за мной наблюдают. Я стал в этом заведении тем, кто ждет женщину. Ревность превратилась в странную, ползающую по всему телу боль. Я все больше и больше занимался расползанием боли внутри меня и своими наблюдениями за этим процессом. Но потом я заметил, что за моим наблюдением над собой наблюдают и другие.

Через какое-то время я расплатился и отправился домой.