Женщина, квартира, роман

– Вы поедете на похороны умершей коллеги?

– Мне бы очень хотелось, – ответил я.

– Вы можете взять по этому случаю два дня отпуска, – сказал Хердеген.

– Спасибо, – промолвил я.

Я был благодарен Хердегену за его тактичность. Он назвал Линду умершей коллегой и отсек тем самым любую дискуссию на тему, каким образом она умерла и в чем причина ее смерти, которая, конечно, не была случайной. Ранним вечером я отправился на вокзал и разузнал, как можно туда добраться. Мне надо было ехать поездом до Вильгельмсхафена, а оттуда дальше автобусом до побережья. Поездка займет полдня, поэтому вечером я лег рано спать. Путешествие к Северному морю вообще было моим первым большим путешествием. В день отъезда я попросил разбудить меня в пять часов утра. Какое-то время я обдумывал, не нужно ли мне для похорон надеть все новое, но потом отбросил эти мысли. Линда видела меня в последний раз в том костюме, в каком я был на вечере УЧ-МО-КА. Я снова влез в свой (как я теперь его называл) бренно-пепельный костюм. Во время завтрака я подумал, что причин ее смерти могло быть три. Невозможность навсегда расстаться с малой родиной, невозможность справиться со своим другом, тем моряком, и невозможность написать роман. Позднее, в поезде, между Кобленцем и Кельном, я взвешивал, не должен ли я дописать за Линду ее роман, как бы в память о ней. Она так часто рассказывала мне про этот роман, ставший ее мечтой. Иногда во время ее рассказа у меня даже возникало чувство, что это я плавал с ней на грузовом судне до Нью-Йорка и вместе с ней удирал от назойливого матроса. В Дортмунде в купе вошла женщина с ребенком. Ребенок требовал от матери нарисовать картинку, а именно «рыбку с закрытыми глазками». Мать подчинилась и принялась рисовать на обратной стороне кассовой квитанции рыбу с шорами на глазах. Но ребенок не удовлетворился таким рисунком и снова потребовал «рыбку с закрытыми глазками». Я предположил, что желанием ребенка было, чтобы мать закрыла глаза и нарисовала рыбку, но я не решился высказать свое предположение. Когда ребенок заметил, что мать и во второй раз не поняла, чего он хочет, он встал на ножки к наполовину открытому окну и принялся петь вместе с ветром. Такой способ утешиться (наружу от себя, когда ветер уносит звуки в никуда) подействовал на меня так сильно, что я почти целый час не думал про Линду. В Оснабрюке женщина с ребенком вышла. Пока поезд стоял, на соседний путь села сорока. Птица бегала по поблескивающим рельсам, поклевывая время от времени сталь. Я задал себе вопрос, где похоронят Линду – на кладбище или за оградой, как самоубийцу. Я вспомнил про одно самоубийство, случившееся у нас по соседству, я тогда еще был ребенком. Самоубийца был инвалидом войны, по профессии столяр-краснодеревщик, он не смог приноровиться к жизни в послевоенное время. В войну ему оторвало левую ступню. Кроме того, у него не сгибалось колено. Так он и ковылял с негнущейся ногой и обрубком вместо ступни и терпел (а что, собственно, ему оставалось делать?), как смеялись над ним и дразнили его соседские дети (среди них и я), которых он никогда не мог догнать из-за своего увечья и наподдать им. Работу краснодеревщика ему найти не удалось. Он попал в разряд безработных и с каждой неделей жаловался все горше, что при нацистах ему жилось лучше, хотя именно нацисты и были виноваты, что ему пришлось пойти на войну и стать из-за этого инвалидом. И все чаще из-за этих его дурацких высказываний (и все реже из-за его культи) смеялись над ним соседи. Он чувствовал их насмешку, но был бессилен против нее, как и против дразнивших его детей. Его жена устроила за эти годы в чулане для столярных инструментов прачечную. Сначала в одном, а потом и в двух больших котлах она варила каждый день в огромных количествах белое и пестрое белье. Ее муж помогал ей, как мог. Но так как он никак не мог остановиться и продолжал нахваливать период нацизма в стране, жена не раз и не два осадила его, а потом и вовсе запретила ему общаться с детьми. Однажды утром, собираясь, как обычно, развести огонь под котлами, она нашла своего мужа повесившимся в прачечной. С криками выбежала она на задний двор, где у нее был огород, и бегала там долгое время между грядками, как курица с отрубленной головой (так говорила моя мать). Тогда мать рассказывала еще, что краснодеревщика в самом деле похоронили вне кладбища, недалеко от входа, у самой стены, без священника, без соборования, без панихиды, без утешения: в наказание за то, что он вмешался в дела Господни.