В когтях неведомого века

– Догадываюсь…

– Так вот: за помои на головы прохожих – сто ударов, за отправление естественной надобности вне нужника – пятьдесят, за скабрезную надпись на стене, скажем, церкви…

– А что, было и такое?

– Конечно! Все это, естественно, считалось ущемлением неотъемлемых прав, притеснением, ограничением гражданских свобод, о чем пытались кричать на площадях некоторые, печально потом кончившие, индивидуумы, поэтому, едва повеяло ветром перемен, все с радостью забыли про насаждаемые порядки. Наоборот, мочиться на виду у всех напротив собора стало неким показателем либерализма, что ли, а разрушать старые памятники, сковыривать, не считаясь с затратами труда и времени, барельефы и замазывать великолепные росписи – настоящим подвигом. Хочешь высыпать мусор из окна – пожалуйста, только убедись сначала, не проезжает ли там король или кто-то из его приближенных, член городского совета, правительственный чиновник или кто-нибудь еще, облеченный властью. В этом случае – тюрьма за оскорбление особы, а в чересчур вопиющих случаях – виселица… Отдельное явление – всяческие пасквили на прежнюю власть. Редкий писака не отметился, изображая монголов кровожадными дикарями, многоженцами и мужеложцами, поедателями христианских младенцев и собственных экскрементов…

Георгий задумчиво почесал затылок: что-то очень похожее напомнили ему порядки, так замечательно описанные новым знакомым.

– А вы памфлеты, случаем, не пишете, сударь? – спросил он господина Марзиньи.

Толстячок виновато улыбнулся и развел руками:

– Увы, Господь не наделил меня даром художественного слова… Только так, в кабачке с кем-нибудь посудачу, да дома на кухне…

Путь Арталетова с провожатым лежал мимо подвальчика с многозначительной вывеской «LE PUITS DE LA SAGESSE»[62], намалеванной поверх чересчур старательно срубленных (эффект получился обратным – надпись стала вогнутой и еще более заметной) монументальных букв «КНИ…». Окончание было прикрыто вычурным щитом с изображением заглавной литеры «В» в изящном готическом стиле.

– Кстати, – обрадовался господин Марзиньи, – вы же, кажется, интересовались историей?

Перевернутая история этой Франции, отраженной в кривом зеркале многочисленных спекуляций, уже начала надоедать Жоре, но как же было отказать столь приятному и доброжелательному человеку? Да припекало сегодня почти по-африкански…

* * *

Книжная лавка встретила вошедших приятной в жаркий день прохладой и крепким ароматом бумажной пыли, кожи и старого дерева. Крохотное помещение, скупо освещенное несколькими масляными плошками, – свет, падающий через крошечное окошко, вряд ли позволил различить лицо собеседника, не то что читать, – принадлежало книгам целиком и полностью…

Нет, кроме книг здесь были и свернутые в трубки манускрипты, и географические карты, и даже небольшой глобус, настолько потемневший от времени, что было непонятно, что же он изображает на самом деле – земной шар или звездное небо, но книги все равно играли здесь первую скрипку.

Они были повсюду – на стеллажах вдоль стен, на столе, на прилавке, возвышались кипами на полу и громоздились на шкафах под потолком… Даже крошечный, как мышка, хозяин магазинчика был едва виден из-за огромной (без всяких шуток!) инкунабулы, возлежавшей на пюпитре, похожем на музыкальный.

– Добрый день, мэтр Безар! – вежливо поздоровался с лысым, как колено, «книжным червем» Марзиньи, едва они с Георгием спустились по невысокой крутой лесенке. – Прекрасная погода установилась, не правда ли…

Старый книгочей буравил глазами из-под кустистых седых бровей вошедших и ворчливо ответил:

– Прекрасная она только для всяких бездельников, праздно шатающихся по улицам. А для книг такая погода еще хуже, чем дождь и сырость. Бумага и пергамент сохнут, краски осыпаются, переплеты коробит…

– Но зато нет плесени! Позвольте представить вам, мэтр Безар, моего друга шевалье д'Арталетта. Очень интересуется историей…

– С каких это пор благородные господа стали интересоваться делами давно минувших дней? – горько спросил книжник, тем не менее отвечая на вежливый поклон Георгия. – Они и книг-то не читают. Там их интересуют лишь картинки, и то лишь самого фривольного содержания…

Жора был несколько обижен подобным пренебрежением, да еще со стороны коллеги, можно сказать, по цеху, но что делать: назвался груздем, полезай в кузов!

– Смею заметить, – тоже обиделся за своего нового приятеля толстячок, – этот, заверю вас, – читает. Давеча, когда его друг ранил в кабаке на Монмартре Скалигера…

Мэтр Безар преобразился. Глаза его, до этого момента напоминавшие упомянутый столярный инструмент (буравчик), теперь метали искры, уподобившись уже сварочному электроду, рот скривился в саркастической усмешке, даже брови, казалось, встали дыбом, хотя принять более воинственный вид, чем уже имели от природы, вряд ли бы смогли.